Алим Аблаев: «Никакие хорроры не сравнятся с бессмысленностью человеческой злобы»

Специально для «Культурной Хроники» Шевкет Кешфидинов подготовил интервью, в котором актер, режиссер и прозаик Алим Аблаев пытается охарактеризовать границы ответственности современно художника, рассуждает о начале своего актерского и писательского пути, шутит над сравнением с королем ужасов Стивеном Кингом, а также пытается дать ответ на вопрос, что определяет национальность литературы.

Фото: Алиме Эдем.

— Какими прилагательными вы охарактеризовали бы наше время?

— Зыбкое, мерцающее, тревожное.

— «Зыбкое, мерцающее, тревожное» — что в такое время может послужить вдохновением для творчества?

— Почему такое время само по себе не может служить вдохновением или как минимум побуждать к малодушному эскапизму в том же творчестве? Если попытаться размышлять серьезно, то на творчество меня вдохновляет чужое творчество: книги, живопись, музыка. Впитываешь это, и очень хочется высказаться на эту тему по-своему. Хочется еще думать, что творить побуждает именно любовь к искусству в себе и к самому процессу писательства, который я воспринимаю как медитацию. Ну и щепотка тщеславия, конечно, оно тоже подталкивает.

— Вы не ограничиваетесь одним направлением, верно? Актер, режиссер, прозаик. Что еще можно добавить в этот список?

— Прозаик, наверное, громко звучит. На сегодняшний день это скорее хобби. В список, к сожалению, можно добавить много всего: и сценарист, и оператор, и ведущий, и продавец смартфонов когда-то, и рилсмейкер… Дело не в том, что я себя не ограничиваю, а в том, что вынужден этим заниматься, чтобы зарабатывать (улыбается). С удовольствием занимался бы исключительно актерством или писательством, приноси это дело мне достаточно денег.

— Говорят, это Анри Мюрже придумал для «Сцен из жизни богемы» фразу «Художник должен быть голодным». Как вы относитесь к этой мысли? Кому что должен художник (в широком смысле) и должен ли?

— Я полагал, эта фраза про Ван Гога (улыбается). И до учебы в университете всегда думал, что это про физический голод. Сейчас, конечно, предполагаю, что это некий голод духовный, вечный поиск, неудовлетворенность ответами, невысказанность, метания. А насчет того, должен ли художник кому-либо?.. Считаю, что в широком смысле — нет. В этом, наверное, и прелесть чистого творчества. Другое дело — превратится ли это творчество в искусство, и третий вопрос, какие еще обязательства и ответственность берет на себя художник: как человек, как муж, отец, и берет ли вообще. В вакууме художник никому ничего не должен. В реальности ты, как часть общества, в котором существуешь, наверное, что-то этому обществу должен.

— На ваш взгляд, какие признаки делают творчество искусством?

— Если коротко, творчество — это процесс, которым в принципе может заниматься любой человек, выражая себя в разных направлениях. Искусство — это результат, который обладает ценностью и признанием определенной культуры или относительно большим количеством людей — сообществом. Искусством можно считать то, что прошло проверку временем.

— Откуда вы родом и как семья относится к тому, чем вы занимаетесь?

— Я симферопольский. Живу в Ак-Мечети. Бабушка по материнской линии, когда я признался, что хочу поступать на актера, сказала: «Зачем тебе эта цыганская жизнь?» (смеется). Отец, Энвер Аблаев, никогда вслух подобную мысль не озвучивал, но подозреваю, что он думал примерно также. Мама, Мунире Аблаева, мечтала стать модельером, но стала врачом, поэтому говорила, мол, пусть идет куда хочет. Особого сопротивления не было, как и поддержки. Сейчас, можно сказать, они гордятся мной, надеюсь (улыбается).

— Что вы окончили? Кто был вашими учителями?

— В 2015 году я окончил Крымский университет культуры, искусств и туризма. Магистр по специальности «Режиссура театрализованных представлений и массовых мероприятий». Мне повезло застать преподавателей старой школы, практиков, настоящих режиссеров и артистов театра. Шитовалов Валерий Викторович, Косов Владимир Анатольевич, Булгакова Раиса Ивановна, Пальчиковский Сергей Викторович, Тищенко Александра Михайловна. Непосредственно куратором моего курса был Мольков Виталий Александрович.

— В вашем списке учителей нет крымскотатарских фамилий. Почему так?

В то время в КУКИиТе среди преподавателей не было крымских татар. Если подумать, то, пожалуй, одним из своих наставников могу назвать Бекташева Рината Эбазеровича. Это он пригласил меня на работу в Крымскотатарский академический музыкально-драматический театр и делился опытом.

— Вы хорошо знаете историю крымскотатарского театра?

— К сожалению, нет.

— Ваша фильмография насчитывает несколько ролей. Расскажите, пожалуйста, о той, что дорога вам особенно.

— Самая дорогая лично для меня картина — «Хыдыр Деде» (История, основанная на крымскотатарской народной легенде о мудром старце по имени Хыдыр Деде. — Прим. Ш.К.). Это полезная для нашей культуры работа, я считаю. Съемки были в Ханском дворце, этно-комплексе «Джевале», во многих дорогих моему сердцу местах Крыма. В этой картине у меня одна из главных ролей, в конце концов. В остальных работах по большей части я играл боевиков и бандитов в эпизодах. Не сказать, что это было особо увлекательно. Из интересного могу вспомнить работу с Равшаной Курковой и участие в сериале «Золотая Орда», этот сериал стал первым моим крупным проектом, я сразу попал в батальную сцену, с лошадьми, факелами, доспехами. Было круто.

— Вы сейчас работаете над проектом «Qırımda yaşa-8». В анонсе сказано, что «мы переворачиваем привычный формат и делаем его еще мощнее». В чем это выражается?

— Скажу так, мы готовим программу, которая определенно будет отличаться от предыдущих, а понравится ли она и будет ли мощнее — решат зрители.

— Давайте поговорим о вашем литературном творчестве. Как давно вы пишите?

— С самого детства. Я писал пародии на «Властелина Колец» и «Гарри Поттера». Незатейливый их микс. Разнообразные страшилки. Обожал писать школьные сочинения. Но никогда особо не афишировал, что пишу. Делиться этим с друзьями и некоторыми коллегами начал только в последние годы в университете и когда уже в театре работал. Воспринимали они мои тексты по-разному. К счастью, в основном нравилось, но некоторые не понимали (улыбается). Стесняюсь говорить, но театралы хвалили, так что я подумал, можно продолжать писать и делиться с более широкой аудиторией.

— Что из последнего прочитанного по-настоящему вас впечатлило?

— «Кровавый меридиан, или Закатный багрянец на западе» Кормака Маккарти. Местами тяжеловесный библейский слог, местами чистая поэзия, несмотря на то что предложение растянуто на полстраницы без единой запятой. Диалоги прописаны без привычных разбитий на фразы с тире, а тоже тянутся сплошным полотном, я такое видел впервые. Впечатляет один из главных героев, судья Холден — ярчайший персонаж их тех, что попадались мне в книгах. Воплощение чистого, почти мифологичного зла, монументальная фигура. Насилие в книге передано совсем буднично, оно бессмысленное, почти космическое, и это по-настоящему пугает. Никакие хорроры не сравнятся с бессмысленностью человеческой злобы.

— Я знаю художника, которого называют «крымскотатарский Ван Гог». Знаю только что появившихся певцов, которых уже называют «золотыми голосами Крыма». Теперь я узнал, что вас называют «крымскотатарским Стивеном Кингом». Что вы скажете на этот счет?

— Скажу, что это забавно и, безусловно, тешит мое самолюбие, потому как я люблю творчество этого писателя, но все это скорее из-за того, что я пишу хорроры и самая простая аналогия в этом жанре, конечно, Стивен Кинг. Если серьезно, то я мечтаю быть таким же трудоголиком в плане письма и, чего греха таить, он один из самых экранизируемых авторов, а это сфера, в которой я сейчас работаю, и мечтаю хотя бы о толике подобного успеха. Но в целом с холодной головой воспринимаю.

— Давайте обсудим ваш рассказ «Бастырыкъ». Откуда пришла идея? Правильно ли я понимаю, что «Бастырыкъ» — зеркало, в котором отражается зло, совершенное главным героем?

— Я в новостях увидел, что пьяный водитель насмерть сбил двоих детей и пытался скрыться. Ему не удалось далеко уехать, его скрутили местные жители. Водитель сидел на земле, уткнувшись в ладони. Когда он поднял лицо, я ужаснулся. Я знал этого человека! Видел его пару раз на общих вечерах. Он был достаточно неприятным, безответственным типом. Я ощущал жгучую ненависть к нему за его безответственность. А потом подумал: что если нормальный человек окажется в подобной ситуации, всякое ведь может случиться?.. Эта идея долго крутилась в голове, потом со мной случился сонный паралич, и два этих события слились в одну историю. Не скажу, что стремился донести какую-то сверхзадачу, но ваша мысль про зеркало мне кажется подходящей.

— У меня после прочтения сложилось впечатление, что речь идет не о конкретном крымском городе, а о Крыме, как неком спрессованном пространстве. Все очень близко друг к другу (город, горы, лес) и одновременно очень далеко друг от друга. Вы намеренно пытались вызвать такое ощущение?

— Вау, как точно вы уловили! Намеренно пытался создать искаженное пространство вокруг персонажа, чтобы постоянно складывалось впечатление, что он не мог тут быть, не мог так быстро добраться и т. д. Некое подобие ненадежного рассказчика. Хотелось создать ощущение, что человек с подобным грузом на душе не сможет долго прятаться даже внутри себя.

— Вы заранее знаете, какой у ваших текстов будет финал, или идете к нему и часто удивляетесь тому, куда вас приводит текст?

— Как правило, у меня есть остов идеи, и я позволяю истории развиваться относительно самостоятельно, и ближе к середине процесса начинаю понимать, как бы я хотел закончить, редко когда я четко вижу финал. Иногда не знаю, куда приведут персонажи до самого конца. Лично мне кажется, нанизывание истории на готовый сюжет иногда лишает его спонтанности, жизни, дыхания.

— Над чем вы работаете сейчас как прозаик?

— Конкретно сейчас ни над чем. После «Qırımda yaşa-8» планирую закончить повесть «Испытание» и приступить к полудетективной истории о пропавшей на Куш-Кае альпинистке, а также к фэнтези-вестерну в декорациях альтернативного Крымского ханства.

— Вы пишите на крымскотатарском языке? Видите ли себя частью крымскотатарской литературы?

— К сожалению не пишу, но частью видеть хотелось бы.

— Что по вашему определяет национальность текста? Происхождение автора? Язык написания? Дух книги?

— Сложный вопрос. Я для себя пришел к выводу, что, пожалуй, из всего выше перечисленного это в большей степени дух книги, потом происхождение автора и только потом язык. Ведь, например, Салман Рушди пишет на английском языке, но не перестает быть индийским автором. Набокова считают русским писателем, хотя он также писал на английском. Наверное, мне так хочется думать, ведь я не пишу на родном языке…

— Мой традиционный вопрос для завершения интервью. Каким вы видите будущее своих детей?

— Я люблю покупать бумажные книги. До сих пор заказываю новинки в «Лабиринте», а если повезет и есть время забежать в «Букву» или «Читай-город», беру что-то там. Меня постоянно спрашивают: «На фига?» Недавно я осознал, что главная причина теперь — хочу, чтоб мои дети однажды открыли для себя мир книги. И имели возможность погружаться в него, когда им хочется, не сбегать от реальности, а наслаждаться. Чтоб у них было на это время и были возможности пополнять эту маленькую библиотеку для своих детей.