Вера Сорока: «Я неизменно тяготею к условному свету в конце всех тоннелей»

Разговор должен был получиться серьезным, почти академическим, таким, какой традиционно предпочитает Шевкет Кешфидинов. В процессе все перевернулось, и получилось так, как предпочитает Вера Сорока: иронично, колко, неконвенционально. В итоге читателям «Культурной Хроники» предлагается диалог двух писателей, основателями издательства «Спартаковская редакция», которые всеми силами пытались говорить о чем-то, кроме литературы, но все так или иначе вращалось вокруг нее.

---

— Спустя несколько лет в редактуре и несколько личных книг ты можешь сказать, что чувствуешь разницу между хорошим письмом и плохим? Между очень хорошим письмом и настоящим искусством?

— Угадываю ли я плохой текст с двух ̶ ̶н̶о̶т̶ абзацев? Довольно часто.

Плохое поддается простому разложению на детали — здесь перегиб, тут слишком сложный оборот, там повтор.

Как устроено хорошее, обычно понять сложнее — нет готовых шаблонов. Когда-то работающие приемы быстро становятся штампами. Приходится полагаться на слух и чутье.

Как устроено искусство и почему срабатывает — понять практически невозможно. В этом его суть и красота.

Как мне кажется.

И в этом моем маленьком «кажется» есть еще одна большая проблема субъективности восприятия хорошего и плохого текста. Текста, который можно назвать искусством.

Да, для себя я могу почувствовать разницу, но, к счастью, понимаю, что литература не состоит из категорий и границ. Скорее наоборот.

— Часто ли сталкивалась с тем, что твое восприятие хорошего оспаривали? Как переносишь критику?

— Я знаю, с кем стоит пить и с кем обсуждать литературу (обычно это одни и те же люди). И даже если мое мнение оспаривается, всегда происходит очень интересный диалог.

Но есть другая проблема — довольно часто я не понимаю популярности некоторых бездарных книг. О них так много говорят, их так много продают, но на деле — сладкая вата: глюкоза и обман. Обычно забываются так же стремительно, как и становятся модными.

Как переношу критику? Переношу.

Особенно нравится, когда о моих книгах говорят «странные». Для кого-то это негативный отзыв. А мне нравится делать что-то не канонически прекрасное.

— Твоих «Питерских монстров» — роман в рассказах, где реальное смешивается с фантастическим — называли странными, прекрасными, ответом на «злой шум времени». В целом, «Питерские монстры» познали успех (читательский и среди коллег + лонг-лист крупной литературной премии). Что скажешь ты об этом сейчас, спустя два года после выхода книги? Ждала такой реакции? Надеялась? Или хотелось большего?

— Боюсь людей, которые не хотят большего. Боюсь и сама перестать хотеть. Впрочем, пока с этим все в порядке.

«Монстры» — хорошая книга. Мне искренне нравилось ее писать. А это всегда чувствуется.

Я не ждала какой-то особенной реакции или невероятной славы. Понимаю, что книга не для всех. Но мне радостно знать, что читателям было хорошо в этих историях. Мне тоже.

Сейчас дописываю вторую часть. Это сложно, ведь герои меняются вместе со мной. Количество проблем и разочарований растет, а я неизменно тяготею к условному свету в конце всех тоннелей (которые сама и создаю). Интересно, что получится.

— «Сказки слепого мира», вышедшие в 2025 году, — перерыв между большими книгами? Или это самостоятельное, заслуживающее внимание цельное произведение, которое вышло тогда, когда должно было выйти?

— Я убрала бы здесь противопоставление. «Перерыв» вполне может быть цельным произведением. И точно в свое время.

Мне хотелось собрать эти околосказочные рассказы, чтобы завершить некий писательский этап. Показать, что я умею иначе: жестче, наверное. А после — двигаться дальше.

Думаю, это движение будет связано с крупной формой — мне все чаще тесно в рассказах. Хотя и не планирую окончательно оставлять короткую прозу. В ней можно быть четче, резче, острее. Можно красоваться. Можно экспериментировать.

— Ты готова удивить мир романом-эпопеей?

Я говорю вам «да»!

Да, максимально готова. Во-первых, для романа-эпопеи нужно прожить достаточно долго, чтобы охватить некий исторический пласт. Это плюс, это берем. Во-вторых, хочется увидеть как можно больше — персонажей, стран, историй. Что может быть желаннее?

В-третьих, меня завораживают пересечения судеб. Своеобразное генетическое расследование. Механизмы забвения и механизмы памяти.

Мне нравится придумывать несуществующую драматургию для этого мира. Так хоть в чем-то появляется смысл.

Интересно. Мне кажется, как в твоем понимании работают механизмы памяти, можно проследить в рассказе «Имена». Так ли это? Чем ты руководствовалась, когда создавала этот текст, так непохожий на все сделанное тобой ранее?

Наверное, как и всегда — руководствовалась любопытством. Желанием попробовать новое. И, конечно, желанием побыть в литературном диалоге с тобой.

В «Именах» мне было довольно сложно не провалиться в бесконечный ресерч — просмотр видео и документов из Яд Вашем (Национальный мемориальный комплекс истории Холокоста, расположенный в Иерусалиме. – Прим. Ш.К.). Хотелось достоверности, но при этом было ощущение, что рядом пропасть ужаса, в которую можно упасть, сидя на табурете у себя на кухне.

Честно? Тяжело далось. Мне вообще тяжело дается понимание конечности жизни и конечности памяти об этой жизни. Но давай о чем-то более позитивном?

— Раз ты настаиваешь, то давай. Недавно (в сентябре 2025 года) мы с тобой открыли издательство «Спартаковская редакция». Зачем ты согласилась?

— Потому что в жизни должен быть дух авантюризма! Какой-то дурацкий подвиг. Как завтрак под пулями в «Трех мушкетерах».

Не знаю, наверное, я слишком сентиментальна и хочу верить в победу добра над злом. Даже в самые темные времена.

А ты почему ввязался в это?

— Примерно по этой же причине. Я понимаю, что предстоит большое приключение, мне интересно, как я/мы выберемся. Первой книгой нашего издательства стал сборник короткой прозы «(Не)знакомые имена». В нем, наряду с другими двадцатью рассказами, твои «Имена» и «Поздравление», а также два моих рассказа. Я до сих пор стесняюсь об этом говорить. Вроде как воспользовался служебным положением. Какие чувства по этому поводу испытываешь ты?

— К чему служебное положение, если им не пользоваться? Ну какие еще есть бонусы в нашей профессии — ни бензин на работе слить, ни в приличном обществе похвастаться.

Единственный минус — свое всегда сложнее продвигать и продавать. Других минусов пока не вижу.

Если совсем серьезно, есть в этом некая степень доверия к другим авторам. Ты ведь не выберешь квартиру с плохими соседями. Не поедешь с дурно пахнущими попутчиками. И в сборник с сомнительными текстами тоже не пойдешь.

Правда, по моим ощущениям, первой канонически совместной книгой все-таки стал не сборник «(Не)знакомые имена», а роман-истерика «Магадан» Жени Ва. Именно тогда я поняла, что все по-настоящему.

— В самом начале мы с тобой разделили зоны ответственности: я отвечаю за дела издательства, ты за журнал MUKA. По мере сил помогаем друг другу. Как дела у журнала? Когда его ждать и что ждать от него?

Ждать.

Когда — чудесный вопрос, но я предпочту его не заметить.

Подозреваю, проблема в том, что я опять-таки жду от журнала (и от себя) очень многого. И первый номер — как первая глава, критически важны. Может, сразу фиганем второй?

А что, для неконвенционального журнала в самый раз. Вот прямо сейчас это придумалось. И мне нравится!

— Обсудим это на планерке. Какое слово или фразу ты используешь в последнее время особенно часто?

Из нормативных? Сложно.

Давай топ-5:

— ну норм

— хорошо же

—очень понимаю

— по пиву?

— чет я закончилась

Эллочка-людоедка, ей богу.

*перечитала. По этим фразочкам можно написать целый рассказ.

— Займись этим после интервью. Скажи, когда ты была по-настоящему счастлива?

— Была счастлива, когда открывала свой магазин настолок и книг. Казалось, что если удалось это, то я смогу вообще все.

Казалось, нашла свое дело, которое и про самореализацию, и про деньги.

Много чего казалось в тот момент. Но это банальное «есть ради чего просыпаться по утрам» определенно было.

Что самое ценное, чем ты обладаешь?

Чувством юмора.

— Оказавшись перед издателем и просветителем Исмаилом Гаспринским, о чем ты его спросила бы?

Я человек практичный, поэтому для начала уточнила бы, при каких обстоятельствах произошла наша встреча — жива я или уже не совсем.

Если жива, то, прости, но я постаралась узнать бы, что по ту сторону. Да, отвратительно прагматичный вопрос. Но как есть.

Если уже не совсем жива... Мне довольно сложно представить, что меня будет интересовать в таком случае. Наверное, спрошу, все ли еще он верит в людей.

Или про погоду в загробном мире. Точно не знаю.

---

Фото предоставлены Верой Сорокой.