Женя Ва: «Если читают – это уже победа»

В детстве писательница Женя Ва мечтала стать пенсионеркой: старухой Шапокляк и Бабой-ягой в одном флаконе. Мол, в пенсионном возрасте от тебя уже никто ничего не ждет, значит, ты можешь быть тем, кем хочешь. Во взрослой жизни, несмотря на длинный список различных курсов и несколько высших образований, Женя Ва склоняется к сократовскому принципу «Я знаю, что ничего не знаю». К работе относится как к тексту, который иногда полностью ее раскрывает, а порой заставляет держаться на расстоянии. Главная тема интервью, подготовленного Шевкетом Кешфидиновым для «Культурной Хроники», – дебютный роман-истерика «Магадан».

– Как давно ты пишешь?

– Если не пишешь, а сочиняешь, то сколько себя помню. В подростковом возрасте меня называли историком. Потому что я все время рассказывала истории. У меня младшая родная и младшие двоюродные братья-сестры. Им всегда нужно было что-то рассказывать или придумывать игры. Вот и приходилось. Мне говорили: «Ты старшая, и значит, ты отвечаешь». Если всех не увлечь какой-то историей или игрой, то придется отвечать. По праву старшей.

– Прошло много лет. Как теперь думаешь: достаточно ли просто рассказывать истории или литература должна быть чем-то большим? Должна ли она чему-то учить?

– Это сложный для меня вопрос. Внутреннее сопротивление начинается. Как в детстве, когда в учебнике литературы было «что хотел сказать автор?» И в глаголе долженствования скрыто так много неясных требований по непонятному долгу, что сразу испытываешь вину. Хочется ответить «простите за все» и убежать.

Литература – это про жить. Если «жить» становится жутью, есть ли в этом вина того, кто об этом пишет? Легко вообще свести всю художественную литературу до тридцати трех или семи сюжетов, 36 драматических ситуаций или 31 постоянной функции. Как в целом и всю жизнь до надгробной плиты с указаниями дат рождения и смерти, а вместо основного сюжета – портрет.

– Литература часто выходит за рамки привычного, и со временем то, что когда-то считалось скандальным, становится классикой.

– Да! «Мадам Бовари», например. Флобер и издатель за аморальное содержание романа предстали перед судом. Запрещали «Лолиту», «Улиса». Считалось, что перечисленные романы не только не учат, а калечат. Вспоминается анекдот, где клиент жалуется на психоаналитика, применившего тест Роршаха, что он ему показывает неприличные картинки, и Ролан Барт, у которого автора нет, автор умер, создателем текста является читатель. Если читатель глуп — что он видит в речном отражении? О чем сможет прочитать? Такой человек и в античных статуях увидит голых мужиков и баб и будет рассматривать их как нечто неприличное.

Каждый извлекает из текста свои смыслы. Иногда эти личные смыслы входят в противоречие логики самого текста. Такое тоже бывает. Иногда целиком меняют восприятие текста. Когда дочь была подростком, я посоветовала ей прочесть роман «Мы» Замятина. И для нее ключевой осью текста стал момент, когда Ю. рассказывает Д-503 «о детях, и как она их всех сразу, гуртом, повела на операцию, и как их там пришлось связать». Этот момент стал призмой, через которую дочь увидела весь остальной сюжет. Мне позвонила мама, стала спрашивать, что за книга про лоботомию подростков, которую моя дочь рекомендует прочитать своим одноклассникам? Оказывается, многие одноклассники дочери прочитали книгу именно так.

– Какие другие классические романы, кроме «Мы» Замятина, ты считаешь обязательными к прочтению?

– Я ответила бы не про обязательность чего-то, а про общие смыслы. Именно с этой позиции я советовала дочери что-то прочитать, а моя мама смотрела с ней фильмы. Это делалось, чтобы появлялось некое общее звено. Мой папа делал хитрее. Он оставлял книгу на видном месте. Читал или перечитывал сам. Вызывал интерес. Редко сам что-то советовал. И еще сетовал, что стоит отвернуться, а книжечка тю-тю, ушла с какой-то его дочерью.

– «Общие смыслы», про которые ты говоришь, помогают тебе двигаться по жизни?

– Я никогда не представляла, что выйду замуж за иностранца. Потому что он, грубо говоря, «Спокойной ночи, малыши» не смотрел. Для меня ответ, кто тебе из этой передачи нравился в детстве, дает знаний о человеке больше, чем его знание условного закона Кулона. Но есть ли обязанность смотреть эти «Спокойной ночи…» у всех? Полагаю, нет. И без этого можно обходиться. Но очень сложно представить того, кто в нашей стране не прочел бы «Евгения Онегина» и многих других авторов. Не факт, что полюбил бы, но прочел бы обязательно. Скорее это не про обязательность прочтения, а из серии «А ты вот это читал?» и принятие того, что другой – это другой, который может не принять твое предложение. Или не дочитать.

– И все-таки, если говорить о любимых романах?

– Один из моих любимых – «Петербург» Андрея Белого.

Есть книги, которые не нравятся. Они обжигают. Оставляют след. С ними споришь. Их невозможно забыть. Например, в десять лет прочла «Идиота». Из-за названия. В сельской библиотеке никто и не удивился – взяла и взяла. «А крови всего этак с пол-ложки столовой на рубашку вытекло; больше не было». Я после этого говорить несколько часов не могла. Онемела. В этой же сельской библиотеке я обнаружила толстый том сказок. Они мне не понравились, но вошли под кожу. Автор – Салтыков-Щедрин.

– Кого из современных авторов сейчас читаешь?

– Веру Сороку «Сказки слепого мира». Очень благодарна твоим мастерским, которые открыли для меня Веру. И за Сашу Николаенко тебе отдельное спасибо. Помнишь, в рамках мастерской ты обратил наше внимание на ее сборник рассказов «Жили люди как всегда». Так пришла к ее романам. Елизарова «Юдоль». Читаю меньше, чем хотелось бы. У меня зимняя спячка. Хочется утром открыть глаза — а на улице лето.

– Давай от чтения перейдем к писательству. Были моменты, когда ты переставала сочинять/писать?

– Были целые периоды, когда я не писала. Когда лишаешься голоса, то нечем говорить. А потом опять пишешь. В стол. Для себя. Потому что пишется. Сейчас я ленюсь. Я начала три истории. И ленюсь. Не пишу. Может быть, потому что они, как тесто, должны подняться. А сейчас дрожжи только начали бродить.

– Нынче и без недописанных историй у тебя довольно урожайное время. Уже вышли два сборника с твоими рассказами (издательства «Астрель СПб» и «Спартаковская редакция»), вот-вот из типографии приедет роман-истерика «Магадан».

– Гораздо больше есть историй, которые, как спелый плод, висят, а мне лень руку протянуть. Недавно я стала отправлять себе письма с темой «О чем можно написать рассказ». У меня в почтовом ящике собралось уже 91 письмо. Иногда я лечу в самолете, писать лень, я надиктовываю запись, она так и остается записью. Мне очень хочется взять себя в руки и доделать все это. Неважно, получится ли что-то внятное. Что-то хочет выбраться из меня. Но у меня «дела». По-честному, я нахожу тысячи причин, чтобы отложить на еще один день.

– Не каждое пространство оказывается востребованным в области культуры и литературы, не каждый локус порождает феномен места, но ты для дебютного романа выбрала именно такое — Магадан. Чем зацепил этот город?

– Это была любовь не с первого взгляда. Город брал меня на прочность суровым видом, ветрами, погодой. Брал на зубок. Первый раз я приехала в Магадан много лет назад поздней осенью. Город был крайне неприветлив. Мне хотелось уехать. Постепенно, год за годом он узнавал меня, а я его. Город менялся. Превращался в мой домашний и уже поэтому любимый. Так ты рад давним знакомым. Даже если они немодно одеты. Ведь это совсем неважно.

– Книга могла не случиться?

– Наверное, так бывает, что текст вырывается и уже пишется будто без твоего участия. С «Магаданом» так и вышло. Он вырос из рассказа и стал сам по себе складываться в роман. Эта задумка жила не как роман – как мои переживания после смерти от апноэ дочери моей школьной подруги. Мне хотелось рассказать эту историю. Я не знала, получится она большой или нет. Это был вторичный вопрос. У меня так иногда случается. Думаешь, что заглянешь куда-то на пять минут, а время куда-то убежало, и уже часы прошли. Видимо, это зависит от истории. Есть такие, которые, кажется, сел и написал. Тут я долго переживала саму тему смерти ребенка и не думала, что напишу об этом. Но тесто внутри добродило.

– После прочтения романа у меня сложилось впечатление, что ты не любишь главного героя Михаила Велесова. Так ли это?

– Я уже вспоминала сегодня Флобера, он говорил: «Мадам Бовари – это я!» В этом же смысле я – это Михаил Велесов. И литературный герой, и текст. Он учится на кафедре религиоведения философского факультета МГУ, пытается найти, но так и не находит себя. В конце я дарю ему счастье стать собой. Не наполненным радостью, иллюзиями или бесплодными надеждами, но умиротворенным тем, что наступила некая гармония. Он проходит свой путь героя. Совсем негероического героя. Не романтического титана. И становится самим собой. То есть может увидеть себя в зеркале и не резать его ножом, как Дориан Грей. Многие стараются не замечать свою тень. Тень в юнгианском смысле слова. Ему дается редкий дар. Почти божественный. И тут вспоминается Экклезиаст: во многой мудрости много печали, и кто умножает познания, умножает скорбь.

– Давай поговорим о названии. Как оно к тебе пришло?

– Это диктат первой главы. Там действие разворачивается в Магадане. Как уже говорила, я задумывала рассказ и не думала, что это станет началом истории, которая давно во мне сидит.

Магадан – то место, с которым у меня связано много воспоминаний. Это город, который сильно меняется. Там живут прекрасные люди, которые подарили мне много историй про медведей – свои и чужие.

Магадан – место силы. Место боли. Место надежды.

«Будете у нас на Колыме – милости просим!» – расхожая цитата известного фильма. Иностранцу надо долго объяснять, сколько всего за этой простенькой фразой стоит. А у нас сразу нанизываются бусинами в ожерелье история, мифы, представления – собирается свой Магадан. Так и бусинами глав собрался под общее название мой роман.

Весь роман – это мой Магадан. Как я его вижу. Парк «Маяк», бухта Нагаева. Михаил Велесов ходит по городу моими маршрутами. Он родился в Москве, но как и я оказался в Магадане. Другой герой по прозвищу Андрюмочка живет в гостинице «Магадан». То место, где я останавливаюсь. Братья-медведи перебегают трассу в том месте, где мы с друзьями и коллегами часто останавливаемся. Иногда сделать фото. Иногда просто так – посмотреть на тайгу. Москва, Питер – как две столицы присутствуют в любом городе. Они так далеко, будто на Луне. Промелькнули на страницах как что-то призрачное, что можно оставить со всей прошлой жизнью.

– Что особенно трудно далось тебе при написании романа?

– Роман – это такая волшебная палочка, которая позволяет дать жизнь умершей девочке. Не всегда волшебная палочка исполняет желание так, как ты хочешь. Даже если ты автор. В какой-то момент текст начинает диктовать свои правила, а герои жить своей жизнью. Поэтому умершая девочка, как я ни пыталась ее вернуть, не вернулась к родителям. В таком желанном возвращении была бы неправда. Не могу объяснить почему. Даже в сказке есть свои законы. Пусть даже и сказочные. Как у Андерсона. Помнишь, у него русалочка стала морской пеной, чтобы затем испариться? В детстве мне очень хотелось, чтобы у этой сказки был другой конец. Я очень злилась на принца, морскую ведьму, судьбу русалочки и самого Андерсона – за что он так с русалочкой? Потом поняла, что сказочник все-таки дал русалочке счастье – не то, в общечеловеческом понимании, а скорее ближе к булгаковскому спокойствию, когда герои получают не райское блаженство, а покой.

– Что в «Магадане» вызывает у тебя гордость?

– Голоса знакомых и родных людей, которые звучат в тексте. Мне хотелось показать Магадан через людей. То, за что его полюбила я. Почему именно там оказывается по воле богов главный герой Михаил Велесов и принимает решение остаться здесь навсегда.

– Как ты представляешь своего идеального читателя?

– Я буду рада любому читателю. Если читают — это уже победа. Очень волнуюсь, думая о своих знакомых из Магадана. Интересно, понравится ли им мой «Магадан».

– И последнее. Локусом, породившим в литературе свой миф, наряду с тем же Петербургом, Москвой, Магаданом, считается Крым. На мой взгляд, одним из покровителей полуострова смело можно назвать писателя, издателя, просветителя Исмаила Гаспринского. Встреться ты с ним, о чем бы спросила его?

– Я спросила бы его, откуда он брал свою целеустремленность и напор. Мне духу не хватило бы так во что-то верить, чтобы идти наперекор. Я вряд ли смогла бы создать какое-то издание или выпустить газету. Тем более, если мне постоянно говорили бы, что этого делать нельзя. Верить в свою мечту, в свои силы, двигаться вперед, идти против ветра – это дорогого стоит. Гораздо чаще я вижу, как талантливые люди сами обрывают себе крылья и перестают смотреть в небо.

Какими-то другими словами я бы спросила, что значит быть пассионарием. Другими – потому что конструкт пассионария Гумилев ввел позже. Меня восхищают люди, у которых есть внутренняя воля делать то, что они считают необходимым. Люди, которые меняют жизнь, изменяют ценности, чье слово становится значимым. Те, которые не боятся кому-то не понравится. Даже если это кто-то свои.

Мне бы хотелось стать как героиня его рассказа «Арслан къыз» (Девушка-львица) – такой же сильной, волевой. Но я такая, как есть.

И, конечно, спросила бы – как не сломаться. Не бояться остаться одним воином в поле. Потому что легче пойти на компромисс. Уступить в себе. Уступить себя. Не выходить из комнаты, не совершать ошибку.

---

Фото предоставлены Женей Ва.